Бывает, человек уже добился своего: собеседник замолчал, признал ошибку, согласился. Казалось бы, можно остановиться. Но нет. Он продолжает унижать, замечает растерянность другого и словно оживляется. После назовёт произошедшее шуткой или уроком. Только зачем понадобилось продолжение, когда цель уже достигнута?

Жестокость принято объяснять гневом. Но можно хладнокровно унижать другого, пользуясь его зависимостью. И наоборот: в ярости причинить вред, а затем ужаснуться собственному поступку. Вред реален в обоих случаях. Механизмы разные.

Поэтому я бы не начинал с поиска «садиста» по выражению лица или по чертам характера. Важнее разобраться, что человек делает с чужим страданием. Пытается его прекратить? Считает допустимой ценой своей цели? Или именно оно становится желаемым результатом?

Жестокость и садизм: где проходит граница

Жестокость — причинение физического или психологического вреда, безжалостность либо грубое пренебрежение страданием другого. Она проявляется в насилии, унижении и поступках, при которых чужая боль не останавливает причиняющего вред. Намерения бывают разными, последствия от этого не исчезают.

Садизм — склонность получать удовольствие или удовлетворение от причинения другому страдания, унижения либо от наблюдения за этим страданием. Здесь существенна внутренняя награда: боль другого становится желаемым результатом. Но её нельзя достоверно установить по одной сцене.

Граница проходит не по силе крика. Руководитель может грубо обращаться с сотрудником, потому что боится потерять власть. Другой продолжает давление даже после достижения цели — его, возможно, привлекает чужая беспомощность. В обоих случаях поступок жесток. Но садистический мотив остаётся гипотезой, пока нет оснований считать, что именно чужое страдание приносит человеку удовольствие.

Иногда спрашивают: жестокость — это черта характера или отдельный поступок? Возможно и то и другое в разных смыслах. Мы наблюдаем конкретные действия, а устойчивые черты выводим по множеству ситуаций. Нельзя превратить один эпизод в полный психологический портрет человека.

Кто такой садист — и чем он отличается от просто жестокого человека

В бытовом разговоре садистом называют того, кто намеренно мучает других и, кажется, радуется результату. Но «кажется» здесь не мелочь. Ухмылка может быть нервной реакцией или демонстрацией статуса, а не свидетельством удовольствия от боли.

В исследованиях повседневный садизм описывает склонность получать удовольствие от унижения и некоторых форм агрессии без сексуального возбуждения. Это изучаемая черта, не диагноз, который можно поставить близкому по переписке.

Существует и расстройство сексуального садизма — отдельная клиническая категория, связанная с повторяющимся интенсивным сексуальным возбуждением от страдания другого при дополнительных диагностических условиях. В частности, в DSM-5-TR учитывают действия с человеком без согласия либо клинически значимые страдание или нарушения функционирования у самого обследуемого. Добровольные практики взрослых при действительном согласии сами по себе не означают расстройства. Не стоит смешивать это с повседневной жестокостью.

Получается три уровня: причинение вреда, предполагаемая черта и клиническое расстройство. Перепрыгивать с первого сразу на третий нельзя.

Когда унижение называют воспитанием

В отдел приходит молодой специалист Артём. Работу он выполняет неплохо, но на первой большой встрече путается в двух цифрах. Руководитель Виктор просит его встать и ещё раз объяснить расчёт — перед всеми. Артём исправляется, извиняется. Казалось бы, вопрос исчерпан.

— Нет, погоди, — говорит Виктор. — Ты расскажи нам, как вообще собирался работать с такой головой.

Кто-то нервно смеётся. Артём краснеет. Виктор замечает это и продолжает: «Ну что ты молчишь? Мы же тебя учим». После совещания он рассказывает коллегам, что молодёжь сейчас слабая, а настоящая школа жизни начинается с жёсткости. Через неделю на общем собрании находится новая ошибка Артёма, и представление повторяется.

Можно выделить событие: ошибка в рабочих цифрах. Переживание Артёма: стыд, страх следующего публичного унижения, беспомощность. Интерпретация, которая может возникнуть у него: «Если возражу, меня уволят; значит, придётся терпеть». Поведение — молчание, напряжённые проверки, избегание вопросов. Его защита — стараться не попадаться на глаза и ничего лишнего не спрашивать.

Виктор видит чужое смущение и называет свои действия обучением. Возможно, он доказывает власть или убеждён, что унижение повышает дисциплину. Если его радует сама растерянность Артёма, можно предполагать садистический мотив. Но из описанной сцены нельзя достоверно узнать, что он чувствует.

Зато можем знать другое: просьба исправить ошибку давно закончилась. Публичное унижение продолжается, а повторяющийся вред объясняется воспитанием. Для оценки опасности поведения не нужно сначала доказать, что Виктор садист. Достаточно видеть нарушение границ, страх подчинённого и повторяемость происходящего.

Коллеги смеются не обязательно из одобрения: возможно, боятся стать следующими. Виктор слышит поддержку, Артём — отсутствие помощи. Групповая реакция создаёт условия для повторения.

Психологический портрет садиста: что можно увидеть в поведении

Узнать садиста по холодному взгляду или властной манере нельзя. Спокойствие бывает выдержкой. И общительный, обаятельный человек способен унижать того, кто от него зависит. Удобного набора внешних признаков не существует.

Гораздо содержательнее повторяющийся способ обращаться с чужими границами. Например, человек выбирает уязвимую тему, замечает, что собеседнику больно, и продолжает; создаёт ситуации, где другой вынужден оправдываться; использует чужую зависимость; превращает попытку защититься в новый повод для насмешки. Иногда он ведёт себя обходительно с теми, кто способен ответить, и заметно иначе — с теми, кто зависит от него.

Но и это признаки поведения, а не достоверная расшифровка мотива. У одних за жестокими действиями стоят инструментальные цели: подчинение, деньги, устранение конкурента. У других — импульсивная злость или враждебность. Повседневный садизм отличается тем, что предполагает самостоятельное удовольствие от страдания, даже когда иной выгоды почти нет.

Исследования связывают садистические склонности с некоторыми видами агрессии. Но не всякая агрессия — садизм.

Почему люди становятся жестокими: не одна причина

Человек может реагировать агрессией на угрозу, добиваться подчинения, следовать правилу «слабого надо поставить на место». Группу порой объединяет унижение чужака. А иногда привлекательным оказывается само страдание другого.

Важен процесс обучения последствиями. Если после унижения подчинённый замолкает и делает требуемое, агрессор получает результат. Если вокруг смеются, добавляется социальное подкрепление. Если никто не возражает, появляется ощущение дозволенности. Следующее унижение уже не кажется неожиданным. А если человек получает удовольствие от чужой беспомощности, подкреплением становится и само переживание.

Но не всякая повторяемая жестокость доставляет удовольствие. Человек может привычно подавлять других без особой радости, считая насилие нормальным инструментом управления. Это не уменьшает вреда. Просто психологический механизм здесь иной.

Я не стал бы объяснять всё формулой «он внутри очень несчастен». Жестокое поведение может сочетаться с успешностью, обаянием и хорошим знанием общественных правил.

Детские травмы, воспитание и усвоенная жестокость

Пережитое в детстве насилие может повышать риск последующей агрессии. Ребёнок усваивает способы взрослых обращаться с бессилием: кто вправе кричать, кто должен терпеть, чем заканчивается сопротивление.

Однако пережитое насилие не превращает ребёнка неизбежно в будущего насильника. Многие люди, выросшие в тяжёлых условиях, сознательно отвергают жестокие способы обращения с другими. И напротив, жестокое поведение нельзя всегда вывести из конкретной детской травмы. Имеют значение темперамент, среда, отношения, социальные нормы и собственные решения человека.

«Со мной обращались хуже, и ничего», — говорит иной взрослый, превращая прошлое в разрешение повторять насилие. Но происхождение привычки не отменяет ответственности сейчас.

Почему окружение способно усиливать жестокость

С людьми происходит неприятная вещь: причинять вред бывает легче, когда его перестают называть вредом. «Это проверка на прочность». «Он сам напросился». «Нормальные люди на такое не обижаются». Слова меняют не реальное переживание пострадавшего, а отношение окружающих к случившемуся.

Социальный психолог Альберт Бандура описывал, как люди обходят собственные нравственные запреты: ссылаются на приказ, преуменьшают вред, обвиняют пострадавшего или отказывают ему в сочувствии. И при этом могут искренне считать себя порядочными.

Рабочая травля, жестокие шутки в компании, публичная интернет-травля и насилие в семье устроены по-разному. Но оправдательный механизм бывает похож: чужая боль становится допустимой, потому что её переименовали в дисциплину, юмор, традицию или заслуженное наказание.

Именно здесь фраза «почему люди такие жестокие?» получает не самый приятный ответ. Иногда дело не в непонимании: люди видят, что другому больно, но находят причину эту боль не учитывать. И это, пожалуй, тревожнее простого объяснения нехваткой сочувствия.

Жестокость в отношениях: что важнее диагноза

В семье жестокость не обязательно начинается с побоев. Она может проявляться повторяющимися унижениями, угрозами, запугиванием, контролем денег и общения, попытками изолировать партнёра, наказанием молчанием ради подчинения. Отдельная ссора ещё не доказывает насилие, но устойчивый контроль через страх нельзя объяснять просто «сложным характером».

Нередко пострадавший долго пытается выяснить, что значит жестокий человек и действительно ли партнёр «садист». Кажется, что точное название наконец подскажет, как себя вести. Но пока идёт поиск этикетки, важнее учитывать конкретные риски: угрозы, принуждение, нарастающее давление, отсутствие безопасной возможности отказаться. Не надо сначала выяснять, получает ли обидчик удовольствие от чужой боли, чтобы признать происходящее опасным.

Не всякое молчание — жестокость. Можно нуждаться в паузе после конфликта. Важно, что происходит дальше: человек возвращается к разговору или намеренно лишает другого контакта, чтобы тот подчинился? Так же различаются отказ в просьбе и наказание за сам факт просьбы.

Если есть непосредственная опасность, важнее безопасность, поддержка доверенных людей и обращение в экстренные службы, чем попытка установить диагноз обидчику. Психологическое исследование причин не должно становиться условием защиты от вреда.

Какие чувства вызывает жестокость у участников

Пострадавший может переживать страх, злость, стыд, растерянность, иногда странную вину за чужое поведение. Свидетель — возмущение или желание отвернуться, но также беспомощность и опасение стать следующей мишенью. Это разные позиции, и сводить их к одной эмоции нельзя.

Что чувствует причиняющий боль? Во вспышке — гнев, иногда последующее сожаление. При угрозах ради цели — удовлетворение от контроля. При садистическом мотиве — приятность чужого страдания, возможно азарт и ощущение превосходства. Но по внешней улыбке эти переживания не прочтёшь.

Иное дело — равнодушие к чужой боли. Отсутствие сочувствия не тождественно удовольствию от причинения страдания. Эти механизмы стоит различать.

Почему человек может не замечать собственной жестокости

Парадокс в том, что люди описывают собственные поступки иначе, чем пострадавшие. «Я не унижал — требовал профессионализма». «Не запугивал — предупреждал». «Не издевался — хотел научить не принимать всё близко к сердцу». Если спросить, что такое жестокость в конкретном эпизоде, ответы участников могут не совпасть. Но различие версий не отменяет необходимости проверять сами поступки.

Иногда человек сознательно лжёт, иногда верит в удобное объяснение. Он видит свою цель, но отказывается признать способ её достижения. Протест окружающих объявляет новым доказательством: «Слабаки, не выносят критики».

Здесь и закрепляется система. Чужая боль обесценивается, граница воспринимается как вызов, сопротивление вызывает новое давление. Если человеку ещё и приятно видеть чужую растерянность, обратная связь может стать для него дополнительным подкреплением. Не обязательным, но возможным.

Я бы исследовал прежде всего момент, когда причиняющий вред узнаёт о чужой боли. Что меняется после этого знания? Останавливается ли он, способен ли признать последствия или продолжает и ищет оправдание? Поведение здесь надёжнее легенды о его тайных мотивах. К этой разнице — между тем, что мы наблюдаем, и тем, о чём только догадываемся, приходится возвращаться снова.

Можно ли изменить жестокое поведение

Поведение может меняться. Но ни близкий, ни психолог не способны гарантировать, что человек перестанет причинять вред. Нельзя возлагать на пострадавшего обязанность научить обидчика сочувствию. В профессиональной работе с агрессией исследуют убеждения, саморегуляцию, ответственность, устойчивые способы добиваться своего. Готовность самого человека признать вред и отвечать за действия здесь существенна; при тяжёлом насилии или клинических нарушениях нужна специализированная помощь.

Когда человек спрашивает, как развить в себе жестокость, нередко за этим стоит желание перестать терпеть унижения и научиться говорить «нет». Но причинять боль для этого не нужно. Можно быть твёрдым без унижения. Твёрдость и жестокость не синонимы.

А если человек замечает в себе удовольствие от намеренного причинения вреда, это не повод экспериментировать над другими ради проверки своих склонностей. Это серьёзный предмет для конфиденциальной работы с квалифицированным специалистом и для ответственности за собственные действия.

Вернёмся к Виктору и Артёму. Возможно, начальник называет свои методы «школой жизни» и даже искренне верит, что готовит сотрудника к трудностям. Но профессиональную ошибку можно разобрать без публичного унижения. Если унижение повторяется после того, как его последствия стали очевидны, вопрос уже не в том, какое красивое объяснение найдётся руководителю. Вопрос в том, почему страдание другого продолжает оставаться допустимой частью его способа обращаться с людьми.